История шахтёра шесть дней выживавшего под завалом

5 июля Леонида Моисеева, 49-летнего машиниста буровых установок кузбасской междуреченской шахты «Распадская – Коксовая», отрезало от мира землетрясением и обвалом.

По словам горноспасателей, длина завала была 420 м. И насыпало его почти под самый четырехметровый потолок выработки (горизонтального тоннеля)!А Леонид, в миг обвала отброшенный в тоннеле назад, очнулся в конце первой четверти завала. И как пропавшего без вести горняка искали, разбирая завал вручную... То никто и представить не мог, что «река» из кусков угля, породы, порванного технического железа, набившая, закрывшая тоннель, именно перед точкой, куда приземлило горняка, прервется на несколько метров, пропустит лежащего раненого Леонида и еще яростней и плотнее закупорит всё дальше.

И, значит, у Леонида – окажется шанс. Но в том числе – это будет запредельное испытание.

И шахтер Леонид Моисеев его выдержал! Вопреки всему!

И когда 12 июля горноспасатели дошли, нашли Леонида ЖИВЫМ, хотя прошла почти неделя, то это настоящее чудо!

- Единственный случай в шахтерской России на «газующей» шахте, - прокомментировали мне горноспасатели, - и вряд ли еще повторится...И так горняк-герой, проведший в завале 6 дней 9 часов 50 минут в ожидании и вере, что его найдут, спасут, и помощь пришла, вошел в историю страны.

- Нет, я себя героем не считаю, - говорит мне Моисеев в больничной палате известного на всю Россию Кузбасского клинического Центра охраны здоровья шахтеров имени св. Варвары в Ленинске-Кузнецком, его туда привезли сразу же с шахты, как подняли. – В пятницу губернатор Сергей Цивилев вручил мне медаль «За честь и мужество», и жене моей медаль «За веру и добро», она все дни поиска верила, сердцем чувствовала: жив. И губернатор тоже героем назвал... Спасибо, приятно, но самый я обыкновенный...

Кстати, мы с фотокором нашли горняка уже не в реанимации, вечером в пятницу его перевели в «травму», в отделение N1. И это знак – идет на поправку.

 А когда вошли, герой стеснительно кивнул вошедшей с нами медсестре – на подвешенную, на вытяжке после первой операции ногу. И та укрыла – до крестика на шее - простыней.

- Лапа как лапа, ничего особенного... – пошутил шахтер. – Процесс (восстановления. – Авт.) идет. Прооперирована пока стопа. Еще два – три дня вытяжки и тогда будет операция уже на бедре. У меня открытый перелом голеностопа, закрытый двойной перелом бедра. Все идет, как говорит профессор, по плану. А еще профессор удивился, как только с шахты меня привезли, глядя, из чего я шину в завале на ногу смастерил, похвалил: «Как додумался!»

- А как?

- Это целая история...Сложило, как перочинный нож, ступня - на груди»

- Про «шину». То, что я сделал, не феноменально... На моем месте любой из наших на шахте так поступит... С этим строго, каждый год – проверка знаний и обучение первой медпомощи при переломах, кровотечениях, чтобы было отработано всё - до автоматизма... А как случилось?... Закончилась смена. Мы пошли. Я немного вперед бежал. Думал про планы на завтрашний день, у меня выходной, мне надо в Пенсионный фонд и взять «трудовую...» на «Распадской»... Мне скоро 50, выхожу на пенсию, уже надо начинать собирать документы.И вдруг – глухой удар метрах в трех – пяти впереди. И всё. Меня сдуло.

Оторвало от земли и швырнуло. Очнулся – передо мной «стена» поднятой инертной пыли. Руку вытянул – не видать.

Каски нет, сорвало. И «самоспасатель» (аппарат с запасом кислорода, дышать в аварии, когда воздух из-за метана смертелен. – Авт.) сорвало. Но каска лежит близко, это по свету (лампе на ней. – Авт.) вижу. А блок световой у меня на поясном ремне соединен с лампой на каске, вот каску я к себе и подтянул. И «самоспасатель» рукой достал.

Потом занялся ногой. Правая ступня – на груди, сложило, как перочинный нож.

Понял, с такой сломанной вывернутой ступней – не встать.

Понял, пока болевой шок, что надо бы ногу на место вернуть. Так и сделал. Перевязочный пакет всегда у шахтера. Им стопу перетянул, перевязал, кровь остановил. И подумал, надо скорее собрать бы еще и ложе, на него перелечь. Из чего?

А там перемычки идут, опалубку из досок собирают. И когда перемычки обвалом вынесло, доски разлетелись. И одна широкая доска, улетев, оказалась, везенье, рядом со мной. Я на нее перелег. Потом почти неделю по ней ползал – на спине, пытался сесть, вывернутую ногу поправить, лучше в перевязке закрепить. Но как только пытался сесть, боль меня вырубала. А приходил в себя, а ступня опять в какой-то железке запутается... Снова с ней вожусь и сознание теряю.

А еще когда болевой шок прошел и я понял, нога сломана и вверху, и внизу, взял дощечку – валялась рядом. Примерил – по ширине вроде нормально – сделать из нее «шину», наложить на бедро. Но она длиннее. Я ее в течение нескольких часов перочинным ножичком отрезал, наложил, примерил, готово! Вторую – так же. Стянул – мы работаем на участке дегазации, занимаемся удалением метана из горного массива. Для этого нужна герметизация стыков, и нам дают скотч. И, совпадение, в этот день мне выдали новую катушку скотча. И я дощечки с двух сторон бедра приложил и скотчем их замотал.

«Это была русская рулетка...»

- Еще сразу, как очнулся, - продолжает Леонид, - понял – струя (подача воздуха в выработку) прекратилась, воздух не идет. Опасная ситуация – начнется выделение метана из угольного массива, метан вытеснит кислород из легких, и это смерть. По правилам, надо «самоспасатель» надеть сразу. Я это правило нарушил. Не надел.

Смотрел по газоанализатору, как растет концентрация метана и как уменьшается кислород. Решил дождаться предельно допустимых цифр для жизни. Это мне отсрочку даст. И это меня и выручило. Когда предельно допустимые цифры вышли, я включился в «самоспасатель». А как и его время стало выходить – через 6 часов запас кислорода в аппарате заканчивался, и газоанализатор уже не работал, и я не знал, сколько сейчас вокруг метана... На лампе – тоже газоанализатор, но без цифр, и он пищал, «говорил»: метан в воздухе.

И тут – главная дилемма. Что делать? Это была русская рулетка.

- Трудно было решиться? Было страшно?

- Нет. Тут выхода другого не было. Это когда много вариантов – трудно. А у меня был один единственный вариант. Сделал последний вдох в опустевшем «самоспасателе», вытащил медленно изо рта загубник. И начал дышать воздухом, как говорится, «за бортом», аккуратно, по чуть-чуть. Датчик по метану пищал. Дышалось трудно. Но... я жил! Я понял, что если убрал загубник и остался жив, значит, буду жить, и будет все хорошо.

- А откуда шел хоть и слабый, но приток воздуха?К тому времени струя уже пошла, по выработке. И это горноспасатели затянули трубопровод туда. Им самим работать, дышать. И воздух через завал, его щели, ко мне слабо-слабо тоже шел. Вот и получилось так, что вариант с воздухом был рассчитан мной хорошо. (Что не сразу надел «самоспасатель», а следил за цифрами на газоанализаторе, что включился лишь на последних показателях в «самоспасатель», и вот так и увеличил себе время и шанс выжить...)

- Но подземные толчки продолжались?

- Да – все дни, пока был в завале.

- Но при этом могли бы быть большие выбросы метана? И это смерть.

- Могли. Но я понял, убрав загубник. Если б надо было, там... (Кивает в окно, на синее небо. – Авт.) То давно бы был мертв.

- Господь спас?

- Разумеется. Разумеется, потому что... Я пытался с ним беседовать (в завале, горняк отворачивается в окну, перебарывает слезу. – Авт.) Я пытался ему объяснить, что, ну нельзя мне сейчас уходить, ну как, свой дом, уголь (на зиму. – Авт.) еще не привез, дров не нарубил, забор завалился – надо поставить, картошку – тоже копать, как жена одна все это сделает... Не забирай меня пока... Не так, чтобы молитвенно просил, плакал. Просто, говорю, доводы привожу, а решать – тебе...

- И Бог тебя услышал?- Я понял – так. Я же сейчас здесь, на больничной кровати... Мама, сестра, жена все дни молились за меня в завале, вымолили... А я, там, внизу пока лежал, поговорю, поговорю, вот так за крестик взявшись, потом три раза перекрещусь, крестик поцелую. И надежда – со мной. Мой крестик – освященный в храме Христа Спасителя, мне его бабушка подарила. И, кстати, крестик уже вторую аварию видел в шахте. После взрыва на «Распадской» (в 2010-м), мы работали на ликвидации аварии. После первой смены я вышел – а крест почернел.

О еде и воде: «Конфету съел – будто бараниной пообедал»

Чуть больше стакана, - столько воды было у Леонида во фляжке, как только очнулся в завале.

- И хотя я не пил, экономил эти 300 граммов, оставшихся со смены, и только смачивал губы, но воды, конечно, не хватило. И в последние дни вода кончилась, но терпел. Очень хотелось пить. Мне даже снилось, что пью квас из двухлитровой банки. Жена делает чудесный квас домашний. А проснулся, - улыбается горняк, - на губах привкус кваса.

... И у попавшего в завал Леонида не было при себе ни куска хлеба с колбасой или с салом, ни сухаря, ну, ничего из еды. Все съестное, взятое, как обычно, в шахту, съел еще на смене.

- Но голод в завале не мучил. На второй – третий день желудок перестал требовать есть. Но у меня были с собой конфеты... А почему, сейчас расскажу... Я когда в шахте только начал работать (молодым), один старый человек меня спросил... Ну там, в шахте «забутовки» выдают, в столовых, «тормозок» (еду с собой, вниз. – Авт.). И вот мы сели кушать, под землей, в рабочем перерыве, а там – конфеты сосательные в «тормозке». Я их, раз, откинул. И сижу, ем остальное дальше... Он: «Ты чего конфеты откидываешь?» Это было в 1992-м, во, на шахте под Карагандой. «Че конфеты откидываешь?» - снова он. – Я: «Не ем такие». – «Ты, -он говорит, - их в карман положь. Ты знаешь, одна конфета по количеству глюкозы даст тебе 7 часов...» И я после этого постоянно таскаю с собой конфеты в шахту.

И на этот раз – у меня было 4 конфеты, леденцовые, такие кругленькие, с ноготь величиной. В завале я их рассчитал: одну конфету – не на 7 часов, а на двое суток. Растягивал время... Последнюю конфету съел – перед тем, как мой стук услышали спасатели... Я конфету в рот закинул, лежал, медленно-медленно рассасывая. Прилива сил она не дала. Но чувство было, что конфета – это царский пир просто, если нечего есть!

- Но эта последняя конфета. Всё, ни еды, ни воды. Были мысли, что если тебя не найдут, то теперь, точно, конец?- Нет, начало. Я еще сам себе сказал тогда, словно на несколько часов вперед заглянул: «Ну, вот, конфеты закончились, пора меня поднимать», - вспоминает горняк, подняв руку к цепочке, к шее, найдя и сжав крест. – И в эту же ночь меня нашли. Так что спасибо тому старому шахтеру - за то, что с конфетами научил...

 

Подарок спас жизнь через 30 лет

 

- Шахтеры старые вообще правильные вещи говорят, - продолжает Леонид. – Взять хотя бы тот же нож, маленький перочинный ножик. Я когда пришел, в 1992-м, на шахту, тот «гроз», которому меня доверили (горнорабочему очистного забоя, он же про конфеты рассказал. – Авт.), «Обучи пацана молодого!», сразу спросил: «У тебя нож есть?» Говорю: «Нет». – «Как ты собираешься в лаве (в шахте, на смене) без ножа работать?»

Я говорю: «А чё я в лаве ножом делать-то буду?» (Что сделает нож против массива угля?)

«А сало будешь резать».

Вроде как просто смешно, но...

Тот старый «гроз», Анатолий, лицо помню, фамилию забыл, достал свой нож из кармана. «На, - говорит, - пользуйся». Он тогда уходил с шахты на пенсию. И он, опытный и везучий, отработал в шахте всю жизнь без ЧП.

И с тех пор, 30 лет, нож всегда со мной. И этим ножом я, попав в завал, вспарывал себе брюки, резал сапоги, готовил дощечки для «шины»... Так что ножик мне – оберег. Он кованый, обмотанный, лезвие было сантимов 12, сеА еще мой, я понял, оберег – старый шахтерский пояс корсетного типа. Мне в 1992-м папа, шахтер, подарил, когда я в шахту пошел. Чистая кожа с армированием. И этот пояс я тоже 30 лет ношу, и он в завале тоже меня спас. Я его снял, обмотал им сломанную ногу (бедро), стянул и проволокой закрутил. Получился кожаный каркас. Потом на него наложил дощечки, скотч. Профессора здесь, в Центре охраны здоровья шахтеров, и удивил, он меня похвалил.

- А ты эту старую шахтерскую науку – про конфеты, нож – за 22 года работы в шахте тоже кому-то из молодых передал?

- Да, было. Тем более теперь, когда знаю, что это спасает жизнь, буду направо - налево пропагандировать. 

 Мне казалось, суток 10 прошло!»

- А сколько дней ты был в полной тьме?

- За двое суток лампа (на каске. – Авт.) померла, - дает расклад Леонид, - и это я свет экономил. Включу – на часы посмотреть, выключу... Вообще в нормальном режиме лампа рассчитана на 10 часов, 8 из них я на смене отработал. И, попав под удар и в завал, знал, света у меня всего на два часа, я растянул его на два дня... И на третьи сутки я потерялся, не знал уже, что сейчас – день, ночь? А когда меня на седьмые сутки нашли, вообще считал, что в завале я суток десять. Там время по-другому идет.

- И что ты делал там, внизу?- Думал про жизнь. И чертовски много выстукивал. Чертовски много пел. Стучал железом – поршнем от конвейера – по пустому (техническому. – Авт.) сейфу. Все это обвалом, как и меня, сорвало, и ко мне «положило», и поршень, и сейф... И я стучал и стучал, знал, меня ищут. Услышат мой стук из завала – быстрее найдут.

- А какой ритм стучал?

- Много ритмов. SOS, даже «Боже, царя храни...» стучал, - смеется. И, подтянувшись на подушке, Леонид стучит ладонью по прикроватной петле, той, что помогает лежачему больному приподняться и сесть. И я удивилась, сразу узнав по ритму «Царя».

- Да я ж музыкант, все детство до конца школы у нас в городке, что рядом с Карагандой, я родом из Казахстана, в духовом оркестре играл, на саксофоне. Но еще могу на альте, на трубе...А в институте уже не играл, некогда стало... А в завале даже классику по железу, по сейфу стучал. Однажды было начал Шопена (Лёня стучит, и узнаю траурный марш. – Авт.). Но спохватился, да чего это я? И начал снова «SOS»...

Я же знал, меня ищут. И даже услышал препоследнюю смену горноспасателей, как они работают, разбирают завал – и они уже близко, как переговариваются между собой. Я застучал, запел (а пел все дни песни чаще всего любимых рок-групп, в том числе специально – я рассчитал, в них слова в мелодии протяжные, и так шанс их засечь выше). Но та смена меня не услышала. Потому что, это же как на реке. Когда один человек стоит выше, второй – ниже по течению, и из-за шума воды первый кричит второму, тот его слышит. А второй кричит – и шум ему не перекричать... И это чудо, что горноспасатель из следующей смены меня услышал!

... Леонид пел тогда песню Цоя. И я тоже прошу ее спеть. И, глотнув воды, он начинает куплет. И на второй строке уж забывает про меня. А на припеве – голова вовсе тонет в больничной подушке, и чернота под глазами и итак острые скулы становятся резче.

- Дом стоит, свет горит, из окна видна даль... Так откуда взялась печаль? – поет. И тут меня пронзает, почему он чаще всего пел в завале именно эти строки. Они – ниточка с домом, с женой, мамой, сестрой, дочкой, с Кузбассом, со всеми там, наверху, в разных регионах страны, кто все дни думал о нем, переживал и молился за него. И я плачу, невольно «подключившись» к тому, что видит сейчас горняк, закрыв глаза. Он видит кромешную тьму и пробившиеся из щели завала перекрестные ищущие лучи.

И слышит от горноспасателей:Братишка, держись! Мы идем!»

Источник: kem.kp.ru

Комментарии неравнодушных

отменить цитирование